Неточные совпадения
Мальчишка, думая поймать угря,
Схватил Змею и, во́ззрившись, от
страхаСтал бледен, как его рубаха.
Змея, на
Мальчика спокойно посмотря,
«Послушай», говорит: «коль ты умней не будешь,
То дерзость не всегда легко тебе пройдёт.
На сей раз бог простит; но берегись вперёд,
И знай, с кем шутишь...
Действительно,
мальчик чувствовал, что он не может понять этого отношения, и силился и не мог уяснить себе то чувство, которое он должен иметь к этому человеку. С чуткостью ребенка к проявлению чувства он ясно видел, что отец, гувернантка, няня — все не только не любили, но с отвращением и
страхом смотрели на Вронского, хотя и ничего не говорили про него, а что мать смотрела на него как на лучшего друга.
С тех пор, с самой его смерти, она посвятила всю себя воспитанию этого своего нещечка
мальчика Коли, и хоть любила его все четырнадцать лет без памяти, но уж, конечно, перенесла с ним несравненно больше страданий, чем выжила радостей, трепеща и умирая от
страха чуть не каждый день, что он заболеет, простудится, нашалит, полезет на стул и свалится, и проч., и проч.
Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от
страха, не смеет пикнуть…
Он ни одной минуты, до самого последнего времени, не сомневался, несмотря на весь свой
страх за Илюшу, что его
мальчик вдруг выздоровеет.
Отец трепетал над ним, перестал даже совсем пить, почти обезумел от
страха, что умрет его
мальчик, и часто, особенно после того, как проведет, бывало, его по комнате под руку и уложит опять в постельку, — вдруг выбегал в сени, в темный угол и, прислонившись лбом к стене, начинал рыдать каким-то заливчатым, сотрясающимся плачем, давя свой голос, чтобы рыданий его не было слышно у Илюшечки.
Этот Дарданелов, человек холостой и нестарый, был страстно и уже многолетне влюблен в госпожу Красоткину и уже раз, назад тому с год, почтительнейше и замирая от
страха и деликатности, рискнул было предложить ей свою руку; но она наотрез отказала, считая согласие изменой своему
мальчику, хотя Дарданелов, по некоторым таинственным признакам, даже, может быть, имел бы некоторое право мечтать, что он не совсем противен прелестной, но уже слишком целомудренной и нежной вдовице.
Вдруг в народе кто-то ахнул от
страха.
Мальчик от этого крика опомнился, глянул вниз и зашатался.
Но
мальчик очень раззадорился. Он бросил мачту и ступил на перекладину. На палубе все смотрели и смеялись тому, что выделывали обезьяна и капитанский сын; но как увидали, что он пустил веревку и ступил на перекладину, покачивая руками, все замерли от
страха.
И один раз на козлах такой же семейной колымаги сидел такой же
мальчик и смотрел на меня с таким же жутким чувством жалости, сострадания, невольного осуждения и
страха…
Вскоре он уехал на время в деревню, где у него был жив старик отец, а когда вернулся, то за ним приехал целый воз разных деревенских продуктов, и на возу сидел
мальчик лет десяти — одиннадцати, в коротенькой курточке, с смуглым лицом и круглыми глазами, со
страхом глядевшими на незнакомую обстановку…
В этом
страхе утверждал меня мальчик-товарищ, часто к нам ходивший, кривой Андрюша, сын очень доброй женщины, преданной душевно нашему дому.
Даже столярный ученик, пятнадцатилетний
мальчик Епифанька, отряженный для услуг Помаде, ненавидел его от всего сердца и повиновался только из
страха, что неравно наедет лекарь и оттаскает его, Епифаньку, за виски.
В один миг оба хоровода собрались в кучу; все окружили
мальчика; но он от
страху едва мог говорить.
Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от
страху и вдруг, совсем вдруг, стало так ему хорошо: ручки и ножки вдруг перестали болеть и стало так тепло, так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, да ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть! «Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок, — подумал,
мальчик и усмехнулся, вспомнив про них, — совсем как живые!..» И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. «Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!»
— Ты что? — закричал он на Филипка. Филипок ухватился за шапку и ничего не говорил. — Да ты кто? — Филипок молчал. — Или ты немой? — Филипок так напугался, что говорить не мог. — Ну так иди домой, коли говорить не хочешь. — А Филипок и рад бы что сказать, да в горле у него от
страха пересохло. Он посмотрел на учителя и заплакал. Тогда учителю жалко его стало. Он погладил его по голове и спросил у ребят, кто этот
мальчик.
— И вы надеетесь одним
страхом справиться с
мальчиком, которого мать, без сомнения, осыпает безумными ласками?
Вздрагивая от
страха,
мальчик выбрался из пеньки и встал в дверях амбара, весь опутанный седым волокном. Отец молча отвёл его в сад, сел там на дёрновой скамье под яблоней, поставил сына между колен себе и невесело сказал...
От едкого запаха тлеющей соломы и палёной шерсти у
мальчика закружилась голова, он присел на ступени крыльца и, готовый плакать, со
страхом ждал, что скажет отец, пристально смотревший на него, взвешивая пораненную руку на ладони здоровой.
Оставшись на крыльце,
мальчик вспомнил, что, кроме
страха перед отцом, он носил в своей душе ещё нечто тягостное.
Мальчики, четырнадцатилетний Вася и двенадцатилетний Володя, стояли, как солдатики, вытянувшись перед отцом, но Передонова удивляло и досадовало то, что они спокойно смотрят и не обнаруживают
страха.
— На небо, — добавила Маша и, прижавшись к Якову, взглянула на небо. Там уже загорались звёзды; одна из них — большая, яркая и немерцающая — была ближе всех к земле и смотрела на неё холодным, неподвижным оком. За Машей подняли головы кверху и трое
мальчиков. Пашка взглянул и тотчас же убежал куда-то. Илья смотрел долго, пристально, со
страхом в глазах, а большие глаза Якова блуждали в синеве небес, точно он искал там чего-то.
Мальчик вздрогнул от
страха и замер. А звук всё дрожал и рос в своей силе.
Дедушка Еремей купил Илье сапоги, большое, тяжёлое пальто, шапку, и
мальчика отдали в школу. Он пошёл туда с любопытством и
страхом, а воротился обиженный, унылый, со слезами на глазах:
мальчики узнали в нём спутника дедушки Еремея и хором начали дразнить...
Через несколько минут
мальчик, весь бледный и трепещущий, появился на пороге кабинета. Его чуткое детское сердце угадывало, что здесь сейчас решится его судьба. Он обвел своими умными глазами отца и мать и остановил взгляд на Аврааме Петровиче. В этом взгляде смешивались и
страх, и надежда.
Ее любимица Любочка с Вассой Сидоровой и с малюткой Чурковой прочли «Лесного царя», причем болезненная, слабенькая Оля Чуркова для своих восьми лет прекрасно изобразила волнение и
страх больного
мальчика, сына путника. Баронесса расцеловала, одобрив и это трио. Потом благодарила сияющую тетю Лелю за ее плодотворные занятия с малютками.
— Зачем они толкали его? — допрашивал
мальчик, крепко прижавшись к отцу и закрыв глаза от
страха…
Бедный
мальчик, дрожавший от
страха, обводил кругом отчаянный взгляд, ища хоть в ком-нибудь своего спасения; но все только трепетали и с ужасом ждали его ответа.
Бывший предводитель крестьянских
мальчиков в Софьине набрал себе войско уже из детей боярских и довел их до строгого себе повиновения — иных из любви к себе, других из
страха к своей силе, за которую прозвали меня Ильею Муромцем.
Не будь
мальчика на руках у Акима, он ни за что не предпринял бы такого намерения: муж родственницы смолоду еще внушал ему непобедимый
страх.
— Пойдем! Пойдем! Не хочу я здесь оставаться! — заговорил
мальчик, принимаясь теребить еще пуще рукав Акима и обнаруживая при этом столько же азарта, сколько
страха.
Как ни ошеломлен был Глеб, хотя
страх его прошел вместе с опасностью, он тотчас же смекнул, что Аким, запуганный случившимся, легко мог улизнуть вместе с
мальчиком; а это, как известно, не входило в состав его соображений:
мальчику можно задать таску и раз навсегда отучить его баловать, — выпускать его из рук все-таки не след.
Старый пень находился уже позади их. Челнок быстро несся к берегу. Сделав два-три круга, он въехал наконец в один из тех маленьких, мелких заливов, или «заводьев», которыми, как узором, убираются песчаные берега рек, и засел в густых кустах лозняка.
Мальчики ухватились за ветви, притащили челнок в глубину залива и проворно соскочили наземь.
Страх их прошел мгновенно; они взглянули друг на друга и засмеялись.
После первого взрыва отношения Глеба к Акиму и его
мальчику ни на волос не изменились; мужики что дети:
страх, ненависть, примирение, дружба — все это переходит необыкновенно быстро и непосредственно следует одно за другим.
Возле княгини, тут же на пороге, стоял отворивший ей дверь, весь бледный от
страха, любимый доезжачий князя, восемнадцатилетний
мальчик Михайлушка, которого местная хроника шепотом называла хотя незаконным, но тем не менее, несомненно, родным сыном князя.
Вся группа представляла сильную картину: Иван Никифорович, стоявший посреди комнаты в полной красоте своей без всякого украшения! Баба, разинувшая рот и выразившая на лице самую бессмысленную, исполненную
страха мину! Иван Иванович с поднятою вверх рукою, как изображались римские трибуны! Это была необыкновенная минута! спектакль великолепный! И между тем только один был зрителем: это был
мальчик в неизмеримом сюртуке, который стоял довольно покойно и чистил пальцем свой нос.
Бояре с ужасом посмотрели друг на друга. Один дьяк Курицын не показал на лице малейшего знака удивления или
страха: только губы его означали глубокое презрение. Не стоило тратить слов против рыцаря; муж не вступает в спор с
мальчиком. Варфоломей ковыльнул ножкой и, сделав из своей фигуры вопросительный знак, примолвил...
Веселый вид
мальчика и умные шутки его скоро рассеяли их
страх. Когда они пришли в себя, Афанасий Никитин, покашливая, перенял рассказ от дочери хозяина.
Живой скелет умильно, хоть и со
страхом, глядел на лекаря и еще умильнее указывал на
мальчика лет десяти, свежего, розового, который стоял в каком-то недоумении у дверей. Кажется, лучше не надо: точно те годы, те приметы, которые немец назначил великому князю для великой операции перерождения.
Говоря
мальчику обычные слова увещаний, Пётр вспоминал время, когда он сам выслушивал эти же слова и они не доходили до сердца его, не оставались в памяти, вызывая только скуку и лишь ненадолго
страх.
— Ах, бесстыжие, ах, голяшки! Ой, хорошо ли мне глядеть на них, хорошо ли для ребёнка-то? Не водил бы ты меня на
страхи эти, может, я
мальчиком беременна!
В эту ночь, под шорох и свист метели, он, вместе с углубившимся сознанием своего одиночества, придумал нечто, освещающее убийство, объясняющее его: он убил испорченного
мальчика, опасного товарища Илье, по силе любви своей к сыну, из
страха за него.
— Не бойся; протяни, брат, руку смело, — продолжал Вольдемар, всунув ему деньги, — монета не жжется, сделана руками человеческими и такая, каких накоплен у тебя мешочек… знаешь, что лежит… — Здесь Вольдемар показал на запад;
мальчик побледнел от
страха. — Сослужи мне, Мартын, и о твоем мешочке никто не будет знать.
Старухи и
мальчик, увидев в сумраке что-то двигающееся, от
страха почли его за привидение или зверя и что было мочи побежали в противную от замка сторону. Отчаяние придало Густаву силы, он привстал и, шатаясь, сам не зная, что делает, побрел прямо в замок. На дворе все было тихо. Он прошел его, взошел на первую и вторую ступень террасы, с трудом поставил ногу на третью — здесь силы совершенно оставили его, и он покатился вниз…
Евсей вздрогнул, стиснутый холодной печалью, шагнул к двери и вопросительно остановил круглые глаза на жёлтом лице хозяина. Старик крутил пальцами седой клок на подбородке, глядя на него сверху вниз, и
мальчику показалось, что он видит большие, тускло-чёрные глаза. Несколько секунд они стояли так, чего-то ожидая друг от друга, и в груди
мальчика трепетно забился ещё неведомый ему
страх. Но старик взял с полки книгу и, указывая на обложку пальцем, спросил...
Ему было приятно слышать крик
страха и боли, исходивший из груди весёлого, всеми любимого
мальчика, и он попросил хозяина...
Прошло несколько дней, на дворе заговорили, что отправленный в больницу ученик стекольщика сошёл с ума. Евсей вспомнил, как горели глаза
мальчика во время его представлений, как порывисты были его движения и быстро изменялось лицо, и со
страхом подумал, что, может быть, Анатолий всегда был сумасшедшим. И забыл о нём.
Но
мальчик решительно не давался: объятый почему-то
страхом, он вертелся, как вьюн, корчился, тянулся к полу, наполняя всю квартиру криками.
Больная девочка, дрожа от
страха, стала исполнять распоряжения своей гостьи: они с очень большим трудом запихали убитого
мальчика в печь, потому что растопыренные руки ребенка и хворостина, которую девочки никак не могли вырвать из окоченевшей руки, давали
мальчику самооборону; он растопырился в самом устье печи и не хотел лезть, так что с ним, с мертвым, пришлось бороться и драться.
И пока на дворе был свет, они чувствовали себя бодро; но когда короткий зимний день померкнул, на них тотчас же напал
страх и они стали соображать, что печку пора бы закрыть и избу «укутать», но этого нельзя было сделать, потому что
мальчик еще далеко не сгорел, и казалось, что он будто даже и не горит, а словно он еще жив и в пылавшем хворосте «ёжится».